trans

КладоИскателЬ: запрещённая археология

 

 

trans
trans
Поисковая мудрость:  Вещи, которые должны быть использованы вместе,
никогда не смогут быть доставлены в одно и тоже место.
(детектор и батарейки:)
  -  Законы Мэрфи 
trans
trans
trans

 

Главная

 

Новости форума

 

Загрузка файлов

 

Наши друзья

 

FAQ

 

Гостевая книга

 

Форум

 

Морской бой

 

Музей

 

Музыка

 

 

trans

Статьи

Байки
Коп
Легенды Мангальсалы
Летнее приключение или секретный бункер
Особенности национального металлопоиска
Поисковый фольклор
Прикосновение
Секретная электростанция
Техника в болоте
Военная археология
Байки о танках
Боец
Бои в Прибалтике 1941 год
Ветеран
Взрывоопасный цветняк
Военные мемуары
Искатель
Клеймение на донных частях гильз
Мифы и правда о чёрных копателях
Награды бывшего СССР
Не всё то золото что блестит...
Полевая фортификация
Расшифровка обозначений жетонов Вермахта
Рекордный арсенал
Советы начинающему поисковику
Таинственная закладка
ЧТОБЫ ПОМНИЛИ...
Эхо войны
Военная история Латвии
В октябре 1944 года
Виленский военный округ
КГБ Латв. ССР
Латвийская авиация 1940-1945 гг.
ПрибВО
Самолёты ВЭФ
Стратегическая меж фронтовая Прибалтийская операция
Химическое оружие в Латвии
Законность и порядок
Гражданский закон Латвийской Республики
Гражданский кодекс Российской федерации
Кодекс Административных правонарушений Латвийской республики
Находка или клад?
Уголовный закон Латвийской Республики
Интересные места
Центр Гипербореи - в Покайни?
История
Бронзовый век
Железный век
Каменный век
Подземные ходы в средневековой Риге
Сколько башен было у Риги.
Строительные жертвоприношения.
История Вооруженных Сил СССР
Нарукавные знаки Вооруженных Сил СССР
Кладоискательство
Библиотека Ивана Грозного
Загадки давно минувших дней
Золото тамплиеров
Наполеоновский клад
О поисках сокровищ
По следам легенд
Прогулки в подземельях
Пятнадцать человек на сундук мертвеца
Сокровища котлована на улице Марсталю
Тайна Цесвайнского замка
У судьбы не внаКЛАДЕ
Черный передел в археологии
Легенды
Латышские народные предания
Мистика
Тайна лестенской свастики
Подводный поиск
Золото крейсера «Эдинбург»
Клад на 3 миллиарда
Тайны затонувших кораблей
Юмор
Афоризмы офицеров
Диалоги
Кладоискательские приметы
Копательский словарь
Школьный слёт

trans


Пресса

Кладоискательство
"Поиск клада и немного мистики"
Вести Сегодня
"Первый канал ищет сокровища тамплиеров в Латвии"
Час
"Что же на пляже зарыто"
Вести Сегодня
"Призраки средневековых застенков"
Вести Сегодня
"Тайна урочища Покайни"
7 секретов
"В поисках клада"
Вести Сегодня
Военная археология
"Орден ведёт поиск"
Вести Сегодня
"Могила неизвестного в центре Баложи"
Час
"Закрытая волость"
Вести Сегодня
"Вечная память"
Вести Сегодня
"Не опознаны, но не забыты"
Диггерство
"Магнусгольм - рай для диггера"
Вести Сегодня
"Шахта дышит тайной"
Вести Сегодня
"Дети подземелья"
Час
"Пикник на обочине по-латвийски"
Вечерняя Рига
"Ядерный щит Латвии превращён в хлам"
МК-Балтия
"Тайны ракетной шахты"
Вести Сегодня
Рецензии
"Кладоискатель и золотодобытчик"
Иркутская газета
"Обращайтесь к антиквару"
Вести Сегодня
"Поиск ведёт антиквар"
Вести Сегодня

Ретро-авто
"ЗИС-5 промчится по Риге"
Вести Сегодня
"ЗИС-5 для Голливуда"

trans


Видеоролики

Кладоискательство
"Сокровища тамплиеров"
Передача "Искатели" снимавшаяся в Латвии.
Военная археология
"Kara muzejs"
Военный музей в глубинке Латгалии.

trans


Детекторы

Заводские детекторы
MD 5006 DTS
MINELAB Explorer 2
Spectrum XLT
Самодельные детекторы
Биодетектор
Детектор А.Янечка
Малогабаритный металлоискатель

trans

trans

trans

Военные мемуары

И.Х.Баграмян


Наконец-то Балтика!



...На всем протяжении советско-германского фронта идет боевое наступление нашей армии. Мы вышли к Дунаю. Бои у Бухареста и Плоешти.

Наша дивизия несколько дней вынуждена поджидать подхода своих к Риге с юго-восточных подступов. Там, как и на таллинском направлении, идут жестокие бои. Когда войска немножко приблизятся, ударим и мы, чтобы прижать отступающего противника к морю.

Мы занимаем оборону перед небольшим латышским городом. Он раскинулся на том, восточном от нас берегу Мемеля, неширокой и спокойной реки.

Передовые цепи пехоты — в прибрежных траншеях. Огневые позиции артиллеристов — на опушках рощиц и на задах хуторов. Тылы еще дальше, в совсем спокойных местах.

Немец, если его не трогать, не беспокоит. Давно нет налетов «юнкерсов» и «мессеров». Молчат дальнобойные орудия. Враг ждет. Он понимает, что дни его сочтены. Надо бы давно поднять руки, но в Берлине еще истерически кричат Гитлер и Геббельс, и их слушает пока немецкая армия.

Кажется, мы ни разу не находились в такой спокойной и, если можно сказать, благоустроенной обороне, Конечно, это не значит, что по переднему краю можно разгуливать во весь рост. До рот и взводов, как всегда, приходится добираться ползком. Но и в этом случае можно нарваться на немецкого снайпера.

Иногда фриц пускает в ход «ишаки». Наскучит — прошьет наш передний край пулеметной очередью. Поэтому осторожность остается прежним непреложным законом, и тот, кто с ней не считается, жестоко за это расплачивается.

Вовсю стараются старшины. Когда и не покормить солдат как следует, как не в обороне. Тем более завелись кое-какие трофейные продукты. Надо и помыть в баньке ребят, починить им ботинки и брюки.

Много дел у политработников. Надо обобщить прошлые бои. Изучить подвиги героев дивизии. Побольше читать с бойцами газет и книг. Рассказывать о прошлом и настоящем прибалтийских республик.

И еще одно дело у агитаторов. В ходе прошедших боев на хуторах и в местечках некоторые бойцы насобирали фашистских газет и листовок. Одни на курево, другие для интереса. Теперь за это никто не преследует. Читай, если хочется. Сам видишь, куда катится гитлеровская Германия.

Солдат особенно удивляет и возмущает большая ежедневная газета «За Родину», издающаяся на русском языке в Риге. Чего только там не печатается. Кто только в этой газете не подвизается. Публикуются отрывки из повестей и романов с такими названиями, как «В когтях у большевиков». Уголовники и троцкисты, белогвардейцы и кулаки, фабриканты и торговцы — вся шваль прошлого, выкинутая из советской страны, нашла пристанище на страницах продажной и насквозь лживой газеты.

Нужно ли об этом разговаривать с солдатами? Проще всего, конечно, сделать вид, что никаких фашистских газет и листовок в мире не существует и о них наши воины не знают. Но газеты и листовки, к сожалению, издаются огромными тиражами, притом на отличной бумаге, в превосходном полиграфическом исполнении, и мимо них, хочешь не хочешь, порой не пройдешь. И наши агитаторы политотдела майоры Векслер и Пинхенсон ведут с этими газетами непримиримую, активную борьбу, идут с разбором их в блиндажи и землянки, и это приносит превосходные результаты.

В батальонах и дивизионах шла подготовка к предстоящему наступлению. Оно опять предполагало быть необычным. Во-первых, с форсированием реки. Во-вторых, с немедленным штурмом города. Пусть небольшого, не Великих Лук, но все-таки города, притом на возвышенности, с кирхой и водокачкой. Это было не шуткой, не пустяком, и надо было подготовиться к бою по всем правилам военного искусства.

Я, по установившемуся правилу, в такое время обходил своих земляков. Их осталось немного, тем дороже для меня были сохранившиеся.

Однажды забрел на ротную кухню и встретился с поваром Петром Федоровичем Наговицыным. Я писал о нем мельком, но рассказать что-либо существенное не было случая. И вот в этот раз услышал такую историю. Оказывается, ни в одной роте и ни в одной батарее, ни у одного повара дивизии солдаты не имели и не имеют в супах лаврового листа, кроме как у Наговицына. У него же всегда перец и горчица. Я удивился такой щепетильности земляка и спросил Петра Федоровича, как это ему удается.

— Достал раз и храню, — неопределенно ответил Наговицын.

— Но ведь в боях всякое бывает.

— Меня котел спасает.

— Как это так?

— Просто: прячусь за котлом и все. А раз при сильной бомбежке забрался прямо в котел.

— В кашу?

— Пустой на счастье был.

Оказалось, что Петр Федорович всю войну проездил с одной походной кухней. Убило не менее десяти лошадей, пять раз котел дырявило осколками и пулями, несколько раз ранило самого повара, а он опять приводил в порядок котел и себя и снова вышагивал вместе со всеми на запад. Случайность? Солдатское счастье? Вряд ли. Опять хватка и мудрость рабочего человека. А Петр Федорович Наговицын был именно таким. До войны работал колхозным конюхом в деревне Поторочино Балезинского района нашей республики. На войне остался тем же тружеником, став смекалистее и хитрее.

Каждая такая встреча уносит мысли в прошлое. Сейчас, перед концом войны, они особенно настойчиво стучатся в мозг и сердце.

Я обхожу одного земляка за другим и везде слышу:

— Что пишут из дома?

— Ждут с победой.

— Как с урожаем у нас нынче?

— Хлеба удались.

— К весне бы на трактор.

Скучают солдаты, а потому сгорают от нетерпения поскорее рассчитаться с упрямыми фрицами. Ждут не дождутся боя. Безработица, как говорил Голубков, невмоготу.

Бой за Бауску начался пятнадцатого сентября. Он прошел именно так, как предполагалось. Город взяли в клещи. Заставили замолчать кирху и водокачку, каменные дома по берегу. А после пошло уже легче. Конечно, кое-кто и покупался в Мемеле, кое-кого и ранило, кое-кто сложил голову, но потери были все-таки небольшие в сравнении с прошлыми прорывами.

В это время войска Ленинградского фронта освободили Таллин. Войска нашего вплотную подошли к Риге. Поднажали и мы. За Бауской взяли города Ецаву и Балдоне. Это уже почти пригороды Риги. Незаметно из Литвы перескочили в Латвию. На вид республики очень схожие. Особенно летом и сухой осенью. Разве только в Латвии больше лесов и болот, чаще выпадают туманы.

Итак, мы опять вбили клин, решили пусть частную, ко ударную задачу: помогли основным силам наступления. Хорошо бы теперь побывать в Риге. Накрыть ту редакцию гитлеровских холуев, которая стряпала грязные газеты и листки. Посмотреть, как будут фрицы и их лакеи прыгать в Балтийское море.

Но нашу дивизию, кажется, опять переводят на другое место. У Риги сил, значит, достаточно. А нам прокладывать новые коридоры к новым целям.

Выстрел из-за угла



Шестого октября дивизия прорвала оборону немцев северо-западнее Шяуляя и маршем пошла к Балтике.

Это произошло в середине дня. Было начало сухого и еще теплого в этих краях октября. С полей все убрано. Добротные, на каменных фундаментах чистенькие хутора. На коньках островерхих крыш журчащие флюгера. Ветряные домашние электростанции. Колодезные журавли. Превосходные асфальтированные дороги.

Артиллерийский разведчик Николай Иванович Семакин шел с головным отрядом пехоты. Утром был бой. Немцев выбросили из одного опорного пункта, и они откатились к самому морю. Поэтому сейчас было относительно тихо, и разведчики любовались окружающим, таким чинным и чопорным, крепким и богатым.

— Неужели так все литовцы живут, — усомнился кто-то из солдат. — Здесь будто и войны не было.

— Да, порядок полный, можно сказать, кулацкий.

Зашли в один хутор, во второй, в третий. Пусто. В домах все перевернуто. Или тут прошли грабители, или сами хозяева бежали куда-то второпях. Что за чудеса?

И вдруг перед разведчиками вырос пограничный полосатый столб. Они остановились как вкопанные.

— Мать честная, — повторил любимое изречение Голубкова Михаил Ипатов. — Мы же вступаем в Пруссию.

— И в самом деле. Рядом же море, порт Клайпеда.

— Это все равно не Германия, а Литва.

— А пограничный столб?

— Фашисты его поставили.

Началось необычное, непривычное, небывалое. Солдаты начали целовать друг друга, кидать в воздух пилотки, кричать «ура!». Никто этого не видел и не слышал, кроме их самих, их глаз и ушей, их истосковавшихся сердец.

Ипатов срочно передал по рации о чрезвычайном событии замполиту Коровину.

— Граница, товарищ майор, — кричал он, забыв о всяких кодах и нумерациях. — В Германию вошли.

То же самое сообщил своему командиру Николай Иванович Семакин. Дали о себе знать и пехотинцы.

И вот, когда схлынул наплыв первых чувств, прошла минута удивления, среди разведчиков наступила тишина. О чем задумались солдаты после трех лет походной жизни? О многом. О грустном и радостном, о тяжелом и светлом, а больше, пожалуй, о своих родных местах, о семьях. Милые, дорогие. Если бы вы знали сейчас, что творится в наших душах. Мы первыми вступили на землю, где хозяйничал враг. На нашу литовскую землю, насильно отобранную прусскими помещиками. Вот почему пустые хутора. Вот почему кругом бродят стада беспризорного скота — не успели увезти и убить.

Восторг и гордость, высокое сознание выполненного долга распирали наших разведчиков. Так продолжалось, может быть, пять или десять минут, пока старший из пехотных офицеров не отдал команду шагать вперед.

Теперь пошли осторожнее. Здесь час назад были враги. Они убежали недалеко, всего лишь в порт Клайпеду, в двадцати километрах отсюда, чтобы срочно погрузиться на транспортные суда и смотаться в Германию. Зачем? Что их там ждет? Над этим, наверное, никто не думал, каждый дрожал за свою шкуру, боясь народного возмездия, гнева своих батраков.

Так вот вы какие, ворота в гитлеровскую Германию! Вот где находилось острие германского штыка в июне сорок первого, перед налетом на страну Советов. Удобное место. Рядом море. Завози что хочешь и сколько хочешь. Держи подводный флот. Готовься к войне день и ночь, и никто не узнает об этом.

Порты работают до сих пор. Конечно, действуют и подводные лодки. На них и надеется прибалтийская группа немецких войск, потому и пытается сопротивляться, должно быть, смутно представляя свое будущее.

Об этом размышляет каждый солдат, вышагивая по проселочным тропам. Мало ему в боях приходится думать о жизни. А она вон какая интересная и запутанная. Надо знать все или как можно больше: он, солдат, не просто рабочий войны, а ее хозяин, повелитель врага и его могильщик.

Разведчики заходят еще в один хутор. Огромный дом со множеством окон, террасой, с высокими дубовыми воротами, таким же забором, по верху которого протянута колючая проволока.

— Не дом, а крепость, как раз для нашего штаба, — бросает один из разведчиков и начинает стучать в дверь.

Во дворе раздается собачий лай. Голос немецкой овчарки, видимо, спущенной с цепи. У солдат разгорается интерес — кто в доме. Заглядывают в окна — занавешены. Опять стучатся — ни звука. Заходят с задов — встречает волкодав. Хотели задобрить — не удается. Одного бойца поранил.

Разведчики начинают злиться. Выставили кругом дозоры, а сами пытаются все-таки пробраться в дом. Наверное, он помещичий. Раз оставлена собака, значит, есть в доме какая-нибудь человеческая душа. Надо узнать, скоро подкатит командир дивизии, потребует доклада.

И разведчики опять штурмуют запоры особняка. Наконец, им удается пробраться во двор, полный всевозможной домашней живности. Кудахтают куры, гогочут гуси, мечутся, как ошалелые, телки. И тут же огромная рыжая овчарка, забравшись на крыльцо, обнажила клыки.

— Вот так номер, — вздохнул Ипатов и сделал шаг.

Собака бросилась на него, прокусила руку и снова отпрянула. Молча подошел молоденький лейтенант, прицелился из пистолета и убил овчарку. Та подохла не сразу. Дверь в дом распахнулась. В ней с распростертыми руками появилась обезумевшая, седая немка. Она обвела помутневшими глазами странных вооруженных людей, с удивлением уставилась на их пилотки с красными звездочками, посмотрела на присмиревшую навек собаку и взвыла неестественным громким и гневным голосом:

— Советские бандиты! Что вам надо на нашей земле?!

— Смотри ты, какой агитатор, — указывая на немку, кивнул товарищам Ипатов.

— Она сумасшедшая, — заключил Максимов.

— Ну не скажи, — не согласился Семакин.

Появился опять молоденький лейтенант, уходивший на осмотр двора. Он смело вступил на крыльцо, попытался отстранить старуху и пройти в дом. Немка загородила дорогу лейтенанту, вытаращила обезумевшие глаза и снова завыла:

— Бандитам нет места в моем доме.

Лейтенант оттолкнул старуху, шагнул через порог, и тут произошло непредвиденное. Немка изловчилась, как молодая, достала из-под кофты никелированный браунинг и выстрелила в затылок молоденькому лейтенанту. Тот поклонился, будто здороваясь с кем-то в доме, и рухнул на пол.

Лейтенанта вынесли во двор, старуху связали. Связисты заработали на рации.

Вскоре прибыл генерал. По большаку, по проселочным дорогам уже пылила дивизия. Комдив посмотрел на все происшедшее, выслушал рапорт, снял фуражку над убитым лейтенантом, помолчал и заключил:

— Веем ли понятно, что нас ждет в этом логове зверя?

— Так точно, товарищ генерал, — ответил за всех очень изменившийся за последнее время Ипатов.

— А раз всем — выше бдительность. На хуторах, в лесу, а каждом укромном месте могут быть фашистские лазутчики. А сейчас — вперед.

— Дом надо осмотреть, товарищ генерал.

— Осматривайте, схороните лейтенанта и догоняйте своих.

Дом, в котором произошла описанная трагедия, принадлежал крупному немецкому помещику. Сам он с семейством на собственном пароходе скрылся из Клайпеды еще вчера. Оставил в доме в качестве сторожа выжившую из ума старуху, которой было все равно где и как умирать. А может быть, помещик надеялся и на возврат лучших времен. Может быть, дом предназначался для будущей явки посланцев из-за кордона. Кто знает. Во всяком случае, дом был не разграблен, даже оставлен альбом семейных фотографий, полный снимков военных пруссаков, видимо, родственников помещика.

Все это проверили и ко всем этим выводам пришли Ипатов с Максимовым. Они про себя даже решили, что приведут в этот дом штаб своего дивизиона, как только разыщут замполита Коровина, а может, даже штаб полка, если согласится их знакомый парторг Степан Алексеевич Некрасов.

Но, конечно, в страшный дом больше никто не вернулся. Дивизия уходила вперед, к Клайпеде, тылы оставались во власти трофейных команд, которым было сейчас особенно много работы.

Трофеи не давали покоя и солдатам боевых подразделений. Вечером, когда батальоны и дивизионы устроились на привал и заняли оборону, мало кто удержался от того, чтобы не свернуть голову курице или петуху, потому что этого добра, как уже сказано, блуждало кругом видимо-невидимо. Не растерялись, конечно, и старшины. Они закатили солдатам такой обед, чуть ли не из пяти блюд, какого, пожалуй, никто из нас не пробовал за всю войну. В котлы пошли и поросята, и телята, и индюшата, и гуси. Все это крутилось буквально под ногами, мычало и гоготало от жажды и неприсмотра, тыкалось в запертые ворота, металось в разные стороны, нарывалось на мины и попадало под артиллерийский обстрел. Через день или два с этими трофеями был наведен порядок, скот собран и отправлен в тыл, а пока все было так, как я описал, и от этого невозможно было спрятаться и отказаться.

А-меж тем рассказанное представляло собой только эпизоды, детали. Главное состояло в покорении фашистского гнезда, а может быть, в полном его разорении. Поэтому — никакого благодушия, которое может родиться в человеке после сытного обеда и ночи, проведенной на помещичьих перинах. Это давало чертовскую нагрузку политработникам и командирам, которым тоже хотелось побаловать измученных боями солдат, но которым надо было и готовить их к новым испытаниям.

Даешь Клайпеду!



Наше вторжение в захваченную немцами Литву еще более оживило военные действия на Прибалтийском полуострове. Соседи справа вышли к Балтийскому морю, взяли Палангу и отрезали пути отхода немцев в Пруссию из районов Риги и Либавы. Образовывался совершенно очевидный новый котел, судьба которого была предрешена.

Перед нами же была поставлена задача взять город-порт Клайпеду, скинуть врага в море и, таким образом, лишить прибалтийскую группировку немецких войск важной транспортной магистрали. Задача, как видно, выпала архитрудная, может быть, самая трудная из всех, какие приходилось нам решать за три года войны.

Предстоящая операция несколько напоминала великолукскую. Разница состояла в том, что здесь немец был только полуокружен, за ним оставался тыл с моря и правый фланг к Либаве. Значит, наступать предстояло, главным образом, в лоб, с надеждой на достаточный бомбовой удар с воздуха и танковый прорыв с фронта.

Мы знали, что порт Клайпеда был сильно укреплен. Он ежедневно принимал по нескольку военных судов с живой силой и техникой. Его охраняли береговая артиллерия, зенитные подразделения, авиация и подводные лодки. Порой даже вызывало удивление, зачем все эти хлопоты Гитлеру. Советские войска вот-вот ворвутся на территорию основной Германии, там бы и укреплялся бесноватый, а он оттягивает силы к Прибалтике.

Но так или иначе, а схватка предстояла. Развязывание ее торопили, как всегда, и штаб армии, и штаб фронта, и Москва. Дивизия опять, в который раз, бросалась на опаснейший прорыв.

Генерал Кудрявцев к этому привык, но и он сейчас чувствовал себя очень неважно.

— Ваше мнение? — спрашивал комдив начальника оперативного отдела Васильева.

— Клайпеду сейчас не возьмем, — как всегда, безапелляционно отвечал майор.

— Почему?

— Не хватит сил.

— Что же делать в таком случае?

— Вначале сужать котел и подвести немцев к морю.

— А почему не наоборот? Вначале выбить из-под ног фундамент, а потом сшибить крышу.

— Не те силы у нас, товарищ генерал.

— Сил могут подкинуть.

— Это будут пока напрасные жертвы.

Вот за эту откровенность и любил комдив начальника оперативного отдела, как уважал его до этого и генерал Кроник. Майор давал пищу для размышлений, а не был простым исполнителем приказов.

Наступление наших войск шло по всему советско-германскому фронту. Уже штурмовался Карпатский хребет, очищался от гитлеровцев Белград. Что-то делали, мало известное и неощутимое, союзники. Жаркие бои вели войска Прибалтийского фронта. При всех обстоятельствах нельзя было отставать и нам.

Штурм Клайпеды начался двенадцатого октября. Перед портом была сплошная линия обороны. Каждый оборонительный пункт был приспособлен для кругового боя, а между пунктами очень часто стояли врытые в землю танки.

Под Клайпедой мы впервые увидели немецкие «фердинанды», о которых тогда было много разговоров на фронте. Они будто бы не боялись ни снарядов, ни гранат.

Была, как положено, проведена артиллерийская разведка. Скрытно выведена на прямую наводку часть пушек. Сформированы штурмовые группы. Созданы специальные отряды гранатометчиков против «тигров»: Согласованы взаимодействия с летчиками, танкистами и гвардейскими минометчиками.

Кажется, все было готово к успешному штурму. Он начался так же, как и прошлые. Хорошо поработали летчики, вызвав в порту несколько пожаров. С душой потрудились артиллеристы. Дело оставалось за пехотой и танками.

Но как только они тронулись с мест, на них налетел шквал огня. Добрая половина его, наверное, относилась к «фердинандам». Они без страха начали выползать на прямую наводку. Их встречали наши пушки, но это не давало желаемых результатов.

И еще одну новинку применили немцы в оборонительных боях за Клайпеду. Они выставили сотни снайперов и не только с фронта, но и с флангов. Мы же этим приемом не пользовались в наступлении совсем.

День не принес дивизии успеха. Ночью началась перегруппировка сил. Подвозились на передовую снаряды. Пробиться машинам было очень трудно. Применили перевалку. Полпути до надежного укрытия работали шоферы, остальной путь преодолевали ездовые.

Я встретил в ту ночь своих земляков шофера Захара Лебедева и ездового Владимира Захарова. Оба были страшно возбуждены. Оба сделали уже по нескольку рейсов. Захаров потерял коня, работал на втором, Лебедев сменил две пробитые покрышки.

Захарова, как помнит читатель, я знал и раньше, с образования дивизии. Лебедева встретил только под Клайпедой. Спросил, не знает ли он кого еще из земляков. Шофер назвал несколько фамилий. Оказывается, удмуртов было много и в соседних дивизиях, видел их Лебедев и в других армиях.

— Разбрелись земляки, — говорил шофер. — А теперь скоро по заграницам разойдутся. Вот нам только вряд ли придется попасть туда.

— А мы уже за границей, — попытался успокоить я земляка.

— Какая это заграница. Вот бы в Берлине побывать.

— Возьмем Клайпеду — и туда.

— Хорошо бы. А пока я поехал, ждут.

У Захарова не было минутки переброситься словом. Обычно веселый и разговорчивый, он сейчас только цыкал на лошадь и что-то шептал для себя. Задание ему дали опаснейшее. Вроде того, с каким погиб в калининских лесах пожилой лейтенант, когда выручал снарядами знаменитую четвертую батарею.

— Береги себя, Володя, — сказал я земляку, должно быть, ненужные в это время слова.

— О себе я не думаю, — отмахнулся Захаров. — Там в траншее сидит майор Поздеев. О нем я думаю. Два раза его засыпало днем.

— Ранило? — насторожился я.

— Нет. Но достается им там дай бог.

— Такое дело выпало нам, Володя.

— Вот и я говорю, зачем думать о себе, о деле надо думать.

Он опять цыкнул на гнедого, и повозка, нагруженная ящиками, тронулась по полю без дороги к передовой.

Ночью пришло известие, что наши войска находятся на окраине Риги. Его передали в роты и взводы. Не спали политработники и командиры, старшины и тыловики, работал круглые сутки медсанбат.

Горячее времечко выпало моим знакомым связистам. Им приходилось теперь то и дело ползать между наблюдательными пунктами и огневыми позициями. За первый день боев каждый сделал почти по двадцать выходов на линию. Оба потеряли пилотки, обоим прострелили в нескольких местах шинели, но сами оставались невредимыми.

— Хрен им с дулей, — грозился в сторону немцев Михаил Ипатов. — Все равно не дамся. Мне надо за двоих воевать.

— Ты только спокойнее, Миша, — советовал другу Александр Иванович Максимов.

— Был я спокойный, теперь не хочу.

Следующий день начался, пожалуй, так же, как первый, разве только сильнее вдарили летчики и беспрерывно работали артиллеристы. Пехоте было приказано следовать за огневым валом, не отрываясь от него.

Но и эта мера не принесла успеха. Нашим пушкам отвечала сильным огнем береговая артиллерия немцев. Дополнительно к этому за ночь в порту выгрузилась, говорят, новая дивизия противника. Правда это или ложь, никто точно не знал, но новые повадки некоторых фрицев заметили многие. Они шли прямо на наши танки, встречали в рост атакующие роты и, сделав несколько выстрелов, погибали. Их окрестили у нас смертниками.

Все это навевало грустные размышления. Немцы дрались очень стойко и, не было нужды скрывать, умело. В данном случае нам было не грешно и поучиться. Это звучало, на первый взгляд, парадоксально. Мы, армия победителей, перенесшая бои на землю противника, будем у него учиться. Если сказать бы тогда такое вслух, можно свободно заработать ярлык изменника. Поэтому вслух этих мыслей никто не выражал, но про себя думали многие.

Но это, конечно, не могло улучшить наше положение. Бои под Клайпедой становились все больше похожими на мясорубку. Та и другая стороны стояли на месте, не уступая метра. И в то же время обе стороны несли бесконечные потери. Если немцам, на краю гибели, это было все равно, то нам, накануне победы, было далеко не безразлично.

Я опять размышлял в эти дни о природе и существе подвита. Дивизия дралась под Клайпедой героически. Но было ли то подвигом? Должно быть, это противоречие мучило и командующего армией, не давало покоя и другим полководцам. Через несколько дней бои под Клайпедой утихли, и наша дивизия опять была выведена во второй эшелон.

Все равно не уступим



Чертовски обидно было отходить от Клайпеды. На юге советские войска уже форсировали Дунай, вели бои на территории Чехословакии, а мы в Прибалтике не смогли взять один город. Конечно, город на последнем рубеже немецкой обороны сильно укрепленный, город-крепость и город-порт, но все-таки один город, за который, тем более, мы уже положили немало сил.

Мы опять отводились во второй эшелон, нам снова предстояла дорога к черту на кулички. Путь почти в двести километров.

А на фронтовой двор пришел уже ноябрь. Пропали солнечные деньки. Уж не поспишь в лесу под деревом, не посушишь портянок на бруствере. Заморосил зануда-дождик: мелкий, въедливый, беспрерывный. Будто и не мочит особенно, а побудешь под ним час-другой и смотришь: весь напитался влагой, шинель стала двухпудовой, за воротником мокро, курево отсырело, вещмешок превратился в тряпку, ноги по колено тонут в грязи.

А шагать надо. Надо тянуть машины и подводы, тылы, медсанбат. И не мешкать, не ссылаться на трудности. На все даны предельные сроки. Укладывайся в них, как тебе угодно.

Утешением для всего личного состава в эти дни был Указ Президиума Верховного Совета о награждении дивизии и ее полков боевыми орденами. Дивизия награждалась орденом Суворова второй степени, 1190 стрелковый полк — орденом Суворова третьей степени, а 1188 полк — орденом Красного Знамени. Известие об этом снова подняло настроение солдат и офицеров. Марш продолжался более ходко и споро.

И все-таки это была дьявольски трудная дорога.

— Наверное, Суворов через Альпы легче переходил, — грустно шутил Володя Захаров, вместо снарядов опять тащивший на своей подводе всякое хозвзводовское барахло.

Я, как всегда на маршах, часто встречался со своими земляками. Давно не приходилось видеть Николая Кузьмича Козлова. За это время его могли сто раз убить, а он опять был целехонький, если не считать нескольких осколочных царапин.

— Здорово, санинструктор, — искренне обрадовался я встрече с отважным воином. — Как воюется-можется?

— И не говорите, товарищ капитан, — вздохнул Козлов. — Десятки раз отправлял себя на тот свет, а он не хочет принимать.

— Правильно делает, значит, умный, в раю заведующий.

— Уж не знаю, какой он там, а пока судьба милостива.

— Нам надо жить и жить, Кузьмич, до победы недолго.

— И я так думаю, и жена, и детишки.

Человек на войне. Чего только не испытал тот же Николай Кузьмич Козлов, с виду похожий на усача Лекомцева. Перевязка раненых на поле боя и вынос их в укрытия — это, так сказать, само собой разумеющееся. А сколько раз приходилось встречаться с глазу на глаз с гитлеровцами. Другой здоровый, а притворится раненым или убитым. Чуть прозевал — он тебе очередь в спину. А иной начнет умолять увести его в плен, клянется в своем рабочем происхождении, в ненависти к Гитлеру. А у санинструктора своих раненых полно. Он ведет или тащит их на ротный перевязочный пункт, а за ним порой плетутся немцы — надеются на Красный Крест.

Однажды в ночном бою Кузьмич приволок к своим здоровенного раненого фрица. Не разобрал при снегопаде. А как втащил в землянку, так и ахнул:

— Ах ты, сукин сын...

Вот уж было насмешек за этот промах. Не давали проходу, поди, с месяц. Соберутся на перекур солдаты и зубоскалят при Кузьмиче.

— Ты не знаешь, кто таков санинструктор Козлов?

— Как не знать, он вместо своих немцев спасает.

— Не может быть.

— Честное пионерское. Одного на руках принес, как младенца.

— Сколько же ему платят за это фрицы?

— Говорят, генеральскую зарплату.

— Вот это да! После войны кулаком станет.

Как ни упрашивал Кузьмич пощадить его за промашку, солдатский перец не отставал от него, пока, наконец, санинструктор не вынес с поля боя одного полковника.

Добрый, отходчивый у Кузьмича характер, а в бою неуступчивый, твердый, как кремень, отважный. Как бы ни было ему трудно и опасно, не уйдет с поля боя, не спрячется, не проволынит, пока не соберет всех раненых, если даже их будет сто. Проползает всю ночь, обшарит все канавки и кустики, доберется до самого носа немцев, а вытащит каждого человека. Многим, раненым, кроме первой медицинской помощи, помогал писать письма. Порой сам хоронил убитых, носил по неделе с собой их документы, пока не подвертывался случай передать их по назначению.

Такой был наш однополчанин, колхозник из Удмуртии, делами которого нельзя было не восхищаться. И под Клайпедой он вел себя геройски, рассказывая об этом по привычке скупо и односложно.

— Тяжелые были бои, пожалуй, как в Великих Луках.

— Сколько вынес раненых, Кузьмич?

— Не считал. Много.

— Сколько ночей не спал?

— Четыре.

— Отлежался бы в машине.

— Там раненые.

— Свалишься по дороге.

— С людьми не свалюсь, один упал бы, а с дивизией — нет.

Вот так и шел этот немолодой солдат по непролазной прибалтийской грязи, о сюрпризах которой мы и не думали никогда. Все лето и осень любовались погожестью, все сравнивали здешние места со своей Удмуртией, а тут, пожалуйста, наслаждайтесь.

Мучились все, а больше всех, пожалуй, маленький коллектив редакции дивизионной газеты. С ним у меня была особая дружба.

Я о нем писал маловато, а в нем тоже были отважные солдаты и офицеры. Газету делали наборщики, среди которых был подлинный виртуоз своего дела криворожский парень Соломон Фурман. Много труда и смелости вкладывали в общее дело журналисты Михаил Фрумкин и Василь Кисиль. Помогал всем шофер, он же и повар, курский колхозник Бадакин, который, бывало, все вздыхал о своей бездетной жене — «наверное, спит с другим». Если у всех на марше была одна задача — побыстрее шагать, то у редакционных работников была и другая — выпускать в положенное время газеты. А для нее, как всегда, нужен был оперативный материал, нужны остановки — на ходу не наберешь и не напечатаешь. Поэтому спать почти не приходилось, но журналисты и наборщики, как и все, стойко переносили эти невзгоды. Да, нам нужно было все перенести, закалив себя еще крепче, все переоценив и переосмыслив, подготовиться к завершающим боям. Что они будут именно такими, никто не сомневался. Это подтверждал весь ход войны. Это же вдохновляло нас и звало вперед.

Нет, мы не могли простить немцу последнюю клайпедскую историю. Нам надо было взять за нее реванш.

А дождь сыпал и сыпал, как из сита, будто стараясь вогнать нас в грязь. Она уже давно превратилась в сплошное месиво, в котором тонули и лошади, и машины. Пошли, как на грех, леса. Почти совсем не попадались хутора. С рассвета до сумерек в дороге. А ночью сиди где-нибудь на лужайке без костра.

Вконец замучались старшины. На них жмут командиры полков и батальонов — давайте в положенный срок горячую пищу. А кухня застряла где-нибудь в овраге. Другая перевернулась в болоте, у третьей подохла от усталости лошадь.

Встретишь мельком усача-Лекомцева:

— Где твои, Александр Прокопьевич?

— Утром были вместе, а сейчас шут знает где.

— Впереди, где же еще.

— Впереди-то три дороги.

— Так уговор, должно быть, есть.

— Есть-то есть, а дорога не пущает, приходится свертывать.

— Выходит, в пору и поварам дать рации.

— Выходит.

А сам нахлестывает лошадей. В каждой упряжке — пара. Лошади, ничего не скажешь, холеные. Бывший председатель колхоза понимает в них толк. А все-таки первобытная тяга, попробуй угонись на ней за суворовцами.

Так мы шли несколько дней, проклиная все на свете и, прежде всего, конечно, немцев. Ну, погодите, твари. Вот подкуют морозы землю, выпадет снежок. Опять сойдемся, теперь уж напоследок. Рига наша, освобождено много городов за столицей Латвии, прибалтийский котел сжимается с каждым днем.

Мы уже начинаем понимать, что идем как раз на сжатие этого котла на последнем, прибрежном полуострове, именуемом Курляндией. Никаких городов нам больше занимать не придется, потому что их вообще больше не остается на нашем пути. Будем прижимать немца к морю силами всего фронта, пока, наконец, не скинем его с нашей земли. Сколько это может продолжаться? Война перенесена на территорию противника. Идет бомбежка Берлина и других городов Германии. Не может же Гитлер держаться еще год. Ну, три-четыре месяца, полгода.

Так думаем мы, сгорая от нетерпения снова ринуться в бой, скорее кончить все бои. Ох, как надоело все. Будь трижды проклята фашистская Германия. Сгинь с лица земли. Очисть воздух от своего смрада. Дай людям планеты жить в мире и согласии.

Но мы знаем, ты не сделаешь это добровольно. А потому жди нашего возмездия. Оно идет. Оно близко.

Оно в нашем терпении и в нашей силе.

Курляндский пятачок



Вот, наконец, мы и встали в оборону. Начало декабря. Мокрый снег. Густая тяжелая грязь. Так называемая пересеченная местность. Хутора и местечки на возвышенностях перемежаются лесами и болотами, редкими большаками. У немцев нет сплошной линии обороны. На узких и наиболее выгодных участках созданы лишь огневые мешки. Минометы, танки и даже пушки кочуют. Отсюда нет прицельного огня. Снаряд и мину можно ожидать где угодно.

У нас вроде бы позиционная оборона, а на самом деле нет никакой обороны. То наступаем, то отражаем контратаки. Уж вдарить бы так вдарить, но не по чему. Углубиться в тыл противника, оставляя его на флангах, тоже невыгодно. Вот и колошматим друг друга как придется и где придется.

Но мы знаем, что наша главная задача — сужать кольцо окружения курляндской группировки. Значит — наступать, находить уязвимые места обороны противника и расчленять его. В этих условиях первостепенное значение приобретает артиллерийская разведка.

Я часто встречаюсь в эти дни и с Некрасовым, и с Поздеевым, и с Семакиным, и с Коровиным. Последний стал заместителем командира артиллерийского полка. Будто бы повзрослел, начал напускать на себя излишнюю серьезность, а в душе остался все тот же заводской-тульской. Чуть забудется — и пошел балагурить, шутить, отпускать анекдоты. А не то, как в Великих Луках или на Западной Двине, уйдет с разведчиками. Вернется как ни в чем не бывало, скажет с улыбочкой:

— Эх, и брусника на стороне фрица, как смородина. Надо скорее забирать эти позиции. И начнет показывать командирам дивизионов, где у немцев замаскированные огневые точки, танки, штабы, кухни.

Больше, больше нам надо данных о противнике. А так просидим в этой дыре до морковкиного заговенья.

А жили мы действительно в дырах. Кто подальше от передовой — в палатках. Кто ближе — в землянках. Да и их не откопаешь полного профиля: метр глубины — и вода.

А морозец постепенно закручивает. Дуют и дуют ветры с Балтики, но и они становятся не в силах совладать с зимой. Инеем, как сахарной пудрой, покрываются деревья. Хрустят, как сухарики, мхи под ногами. Кругом опускается будто бы безобидная тишина. И тут же летит все вверх тормашками. Снаряд, другой, третий — и нет ни пудры, ни сухариков в помине.

Вспоминаю, где же мы так жили во время войны. Выходит, в калининских лесах, зимой сорок первого и второго годов. Плохо мы тогда жили. Но сейчас же идет четвертый год войны, инициатива полностью в наших руках, гитлеровская Германия доживает последние месяцы. Значит, выше голову, лупи и лупи гадюку-фрица, тесни его к морю.

И мы тесним. Режем оборону немцев, устраиваем им маленькие котлы, отбиваем километр за километром. Конечно, нас можно было обвинять во всех смертных грехах. Другие, дескать, двигаются семимильными шагами, скоро достигнут Берлина, а мы топчемся на месте. Такие упреки бросали нам солдаты других фронтов, присылая письма товарищам в Прибалтику.

А в действительности мы дрались нисколько не хуже воинов других фронтов. Нас не упоминали теперь в сводках Совинформбюро или же мы значились в безымянном перечислении, как ведущие бои местного значения. Но что это были за бои, мог понять только тот, кто хоть денек участвовал в них.

Описывая события под Клайпедой, я уже упоминал, какое, по существу, безрассудное внимание оказывал Гитлер своей прибалтийской группировке. В западные порты полуострова продолжали без конца поступать транспорты с продовольствием и вооружением. Того и другого выбрасывалось огромное количество. Многое гибло под огнем наших бомбардировщиков. Мы никак не могли понять конечной цели гитлеровской Германии.

Неужели, потеряв Берлин, Гитлер надеялся задержаться в Прибалтике.

А пока, в конце сорок четвертого и начале сорок пятого года, было именно так. Курляндский пятачок держался, как заговоренный.

Особенно доставалось связистам. Линии приходилось менять постоянно и, как всегда, разумеется, под обстрелом. Прокладывали провод обычно четыре связиста. Один разматывал, второй шел с аппаратом, а двое сзади подвешивали линию. Для подвески использовались шесты, деревья, кустарники. Если появлялась возможность проложить линию под водой, по болоту, связисты использовали и это обстоятельство. По воде и болоту меньше движения. Промокнешь раз, зато сбережешь провод от излишних обрывов.

Кроме основных линий от батальонов и дивизионов к штабам, прокладывались обходные пути через шлейф. Каждое подразделение имело до четырех каналов связи.

Профессорами этого дела по-прежнему считались наши неутомимые Ипатов и Максимов. У них всегда были в запасе кабель и телефонные аппараты. Они умело использовали оголенные провода, вплоть до колючки. Суррогат обычно шел в дело на первом этапе обороны.

Ипатов и Максимов умели хранить в образцовом состоянии имущество связи. Они могли определить любую неполадку телефонного аппарата и никогда до времени не снимались с точки. На заземлении связисты не пользовались, как другие, гильзами патронов, жестяными банками, а всегда имели металлические штыри с туго привернутыми и припаянными контактами. Линию вешали на высоту до трех с половиной метров. Через каждые пятьсот метров устраивали так называемые контрольные колодцы. С подвешенной линии для удобства проверки ее спускали на уровень одного метра петлю. Для лучшего нахождения контрольных колодцев, особенно в ночное время, на деревьях делали зарубки. Для проверки линии вместо телефонных аппаратов использовали наушники.

Такими мастерами были Михаил Иванович Ипатов и Александр Иванович Максимов. Кто-нибудь из молодых солдат порой спросит их:

— А зачем все делать с такой аккуратностью — все равно не на век.

— Не на век, так на бой, — отвечали связисты. — А бой как раз может стать и концом века, твоего или моего, если дело вести тяп-ляп.

— Так не проводом же дерутся.

— Зато через провод.

— А я все равно не полезу зимой в речку.

— Сорвешь задание?

— Не сорву, а как-нибудь...

— Схитришь?

— Я жить хочу.

— А другие из-за тебя пропадай.

— Каждый за себя.

— Вот я тебе как дам «каждый за себя», тогда узнаешь. Собирайся и пошли на линию.

И ведут новичка по бурелому и полям. Купают и заставляют тонуть. Иногда попотчуют и тумаком. Особенно не стал стесняться их за последнее время Ипатов. Он без конца рассказывал молодым о своем друге Алексее Голубкове.

— Ему Героя присвоили, а ты: «как-нибудь». Так полагается только блох ловить, а на войне, брат, будь солдатом.

А Максимов наедине удивлялся переменам в друге:

— Какой ты стал, Миша...

— Какой? Все такой же.

— Не такой. Злой ты стал, Миша.

— Мало я злой, Александр Иванович. Надо больше.

- — На своих не изливай зло только.

— А какой он свой, если трус.

— Учить надо.

— Поздно. Война скоро кончится.

Так они и жили, два осиротевших друга, два неутомимых связиста, без которых не обходился ни один бой. Часто бывали с ними и другие наши земляки. Пропадал на передке в сырых, а порой и затопленных водой траншеях разведчик Николай Иванович Семакин. Рядом с ним почти всегда находился командир дивизиона Григорий Андреевич Поздеев.

Вот была офицерская должность — командир артиллерийского дивизиона. Другие командиры, скажем, командир батальона и его помощники, командир полка со своим штабом так или иначе имели возможность в любой обстановке, а в обороне особенно, находиться под крышей. Командир же дивизиона почти всегда пропадал под открытым небом. Ему нужны были цели, как можно больше целей на стороне противника. На это работали разведчики и связисты. Но какой заботливый и творчески мыслящий командир не захочет помочь им, сам принять участие в разведке. Ведь спрос в конце концов с него. Вот и сидит такой командир день и ночь на наблюдательном пункте под носом немцев, в какой-нибудь наскоро вырытой щели или, наоборот, на макушке столетней сосны. Любил сидеть и майор Поздеев.

Потому его дивизион и выдвигался всегда на линию главного удара. Верило старшее командование: там, где Поздеев, победа обеспечена. Поэтому же этот дивизион не раз бросали в тыл противника на самостоятельные операции.

То же самое было и здесь, в Курляндии. Самые опасные и, как называли мы, кляузные дела поручались батареям Поздеева. Поэтому они почти всегда кочевали. Их так и прозвали кочевниками. Вот где-то справа зашевелился немец. Кого послать на усмирение его? Дивизион Поздеева. Хватит ли этих сил? Хватит, а не хватит — майор сам найдет выход. А выход один — стой насмерть, бей наверняка, держи дивизион в железном кулаке. Случится, попадешь в окружение — и там стой, не пищи, и боже упаси, не пяться. Дивизион Поздеева за всю войну не знал ни одного отступления, не считая прорыва всей дивизии и армии летом сорок второго года из калининских лесов.

Во многих дивизионах сменилось немало командиров, а Поздеев оставался неуязвимым. На первый взгляд в этом не было логики: самый отважный дивизион и самый живучий командир. Но на самом деле в этом была большая закономерность: потому и был живучим командир, что смело и умно воевал его дивизион. Таким он после трех с половиной лет войны пришел и на Курляндский пятачок добивать последних, тотальных гитлеровцев.

Их не забудет Родина



После долгих блужданий по лесам и болотам, беспрерывных боев с кочующими подразделениями немцев мы вышли, наконец, к волостному центру, большому селу Пампали. Тут уже предстояли настоящие схватки. Скинуть врага с этого оборонительного рубежа было очень важно. За Пампалями опять леса и болота, пусть туда откатывается фриц и пусть там кочует.

Пампали — это стык четырех шоссейных дорог. Село на своеобразном, очень правильной формы кургане. Под южным скатом его — речка, северный — открытый, западный — лесистый, такой же — восточный.

Мы подошли с востока. Заняли оставленную немцами первую, на подступах к селу, оборонительную линию. Пехота рассредоточилась по трем склонам холма. Артиллерия расположилась на восточной опушке леса.

Уводить пушки в глубь леса не было смысла. Они встали почти на прямую наводку, прикрытые первыми елочками перед полем. Намного труднее было подыскать наблюдательные пункты. Село на холме, значит, из-под холма мало что разглядишь. Без сомнения, село превращено в сильно укрепленный оборонительный пункт, почти с круговым обстрелом. Успех атаки на холм может быть обеспечен прежде всего огнем артиллерии. В противном случае повторится как под Сычевкой.

Начались поиски наблюдательных пунктов. Их надо было, конечно же, выдвинуть как можно ближе к переднему краю. На нейтральной полосе росли редкие деревья, в основном сосны. Находилось несколько неразрушенных сараев, нежилых хуторов. Эти цели могли быть пристрелены. Но другого выхода не было. Сидеть на опушке леса под холмом — абсолютно бесполезное занятие. Зайти пехоте с тыла без подавления огневых точек в селе — тоже не принесет успеха. Значит, разведывать и разведывать цели с востока, а потом обрушить на холм прицельный массированный огонь.

По опушке леса ползали все командиры артиллерийского полка. Расчеты были приведены в боевую готовность, но цели пока отсутствовали. Было намечено несколько точек на нейтральной полосе для наиболее вероятных наблюдательных пунктов. Ночью к ним проложат дорогу саперы, с ними же выдвинутся артиллерийские разведчики, начнется изучение обороны противника.

А он, немец, конечно, уже знал, что его полуокружили советские войска. Может быть, не догадывался какой численности, но то, что против него стоит сила, понимал преотлично. И конечно, хотел эту силу ослабить. И поэтому открыл с первых же минут нашего подхода к Пампалям методичный пушечный и минометный огонь. Эти цели засекались по звукам. Надо было подтвердить их зрительной разведкой. И не только эти цели. Черт знает, что у немцев в Пампалях.

В ту зимнюю и студеную ночь, наверное, не спал никто из артиллеристов. Наблюдательные пункты занимали командиры батарей и дивизионов, разведчики и связисты. Вместе со всеми были Ипатов и Максимов.

Майор Коровин, по старой памяти, все еще был привязан к своему бывшему дивизиону и как-то больше на него обращал внимания. И в эту ночь, не имея возможности выбраться сам, он попросил парторга полка майора Некрасова взять второй дивизион под свой контроль.

— Давай, Степан Алексеевич, помоги ребятам на первых порах. Второй да Поздеева дивизионы выдвинуты в голову.

— Сделаю, — пообещал Некрасов и тут же ночью собрался на передний край.

Вот тоже был человек, которого все еще, как говорили, миловал бог. Не раз терял кровь при ранениях, а чтобы шлепнуть человека начисто, немцам не удавалось. И не потому, что парторг был из трусливого десятка или из породы тех политработников-чистоплюев, которые отсиживались обычно при штабах полков. Это был мужественный и умный вояка, умевший читать передний край, как азбуку, и потому, конечно, не подставлявший голову зря под пули.

Вот и сейчас он шел лесной тропинкой и размышлял, как бы с меньшими потерями взять Пампали. Обидно, черт возьми, терять человеческие жизни в какой-то курляндской дыре, когда наши в Чехословакии, Румынии, Польше и вот-вот ринутся на Берлин.

Наблюдательный пункт второго дивизиона обосновался на скотном дворе заброшенного хутора. У него был кирпичный фундамент и такие же опорные столбы. Сохранился кусочек крыши. Отсюда неплохо просматривалась юго-восточная окраина села.

Недалеко от второго дивизиона расположились батареи Поздеева. Его наблюдательный пункт выбрал место на северо-восточной окраине Пампалей, на опушке небольшой рощицы.

Когда Некрасов добрался до НП второго дивизиона, там уже, как говорят, все было обжито. Установлена на крыше стереотруба, проведена связь, выделены дежурные, а свободные от смены разведчики уже зарылись в солому покимарить. Все это по-хозяйски налаженное дело понравилось парторгу, и он спросил разведчиков и [286] связистов:

— Ну как, ребята, долбанем по утру фрицев? Ответить ему не успели, так как дежурный разведчик зашептал скороговоркой:

— Товарищ майор, шевелятся. И шум моторов.

Некрасов моментально взобрался на крышу. Ночь светлая. Невооруженным глазом видно лучше, чем через стереотрубу. Да, на одной из улиц села безусловное скопление каких-то черных движущихся точек. Слышен и шум моторов. Это или танки, или автомашины, как правильно оценил разведчик. Отступать немцы не могут, значит, под прикрытием ночи получают подмогу.

На НП нет командира дивизиона, он проверяет наблюдательные пункты батарей. А цель, кажется, превосходная. Упускать возможность грешно. Некрасов просит соединить НП со штабом полка. Трубку берет Коровин. Выслушав, передает командиру полка Кравецу, тот приказывает немедленно обрушить по обнаруженной цели огонь всего дивизиона.

И вот начался кордебалет, известный уже по многим боям. Все начеку, готовы выполнить любую команду. Четко корректирует огонь дежурный разведчик. Его слова передает на огневые позиции Максимов. Все идет как положено. На юго-восточной окраине Пампалей вспыхнуло несколько факелов, раздались два мощных взрыва. Вроде бы можно атаковать пехотой, но такой команды пока нет. Работают только артиллеристы. Прерывается связь. Ипатов стрелой вылетает на линию. Она пролегает от сарая к опушке леса по открытой местности, не то по картофельному полю, не то по лугу. Снег неглубокий. Обрыв найден быстро. Связь снова работает. Можно возвращаться в сарай. Но Ипатов этого не делает. Он знает, что идет бой. Немцы открыли ответный огонь и стараются нащупать по звуку огневые позиции наших батарей. Попутно они кладут снаряды и по нейтральной полосе, догадываясь, что где-то на ней расположились наши разведчики.

Бой начинает принимать форму артиллерийской дуэли. Снаряды все чаще и чаще падают на поле, где ползает по снегу связист Ипатов. Наши не уступают, значит, еще не расправились с целями.

Ипатов то и дело прикладывает к линии наушники: работает. Его действия точны, он хладнокровен, ни о чем, кроме линии, не думает. Но вот где-то опять обрыв. Ага, ближе к опушке. Кошкой туда. Обрыв устранен.

Лежать на одном месте опасно. Связист ползает, прячется в ямках, в ложбинках.

Но вот опять обрыв. Потом еще и еще. А пушки лупят. Значит, нащупали золотые цели. Давай, давай, ребята. Связь я вам обеспечу.

Но что это: кто-то будто ударил по плечу. Оглянулся — никого. И тут же под шинелью стало тепло. Ясно — ранен. И не пулей, а осколком. Двинул одной рукой, другой — действуют. Пошел дальше.

Уже около двадцати минут Ипатов находился на линии. Его ранило еще раз, в ногу. Он продолжал ползать, ожидая, что вот-вот кончится артиллерийская дуэль.

А она продолжалась. Ко второму дивизиону пристроился Поздеев. Начался налет, как при наступлении. Ипатова ранило третий раз. Теперь он вспомнил про свою деревню Старый Безум в Юкаменском районе Удмуртии, про жену, детей. Вспомнил и заскрипел зубами.

— Ах ты, лешак такой. Ведь все равно не убьешь меня, напрасно стараешься.

Его убило через минуту, почти прямым попаданием. Максимов трижды окликнул связиста на другом конце провода, подул в трубку и обратился к Некрасову.

— Товарищ майор, Ипатова убило, разрешите мне на линию.

— Почему убило? — рассердился парторг.

— Я знаю, как работает Миша. Если бы был жив, связь держалась, — ответил Максимов, уже готовый к выходу из сарая.

Разговаривать не было времени. Дивизион своим огнем преследовал разбегающиеся по селу танки и автомашины.

Некрасов сказал:

— Ну что ж, Александр Иванович, иди. Будет туго, я выйду на линию.

Второпях у Максимова где-то на первых шагах за сараем выпала ножовка. Когда он подполз к Ипатову, тот был уже холодным. Максимов бросился к проводу, не нашел в карманах ножовки и, зубами расчистив концы, соединил их. Связь опять заработала. Можно бы поплакать над прахом друга, но продолжался бой, и Максимов, так же как Ипатов, начал ползком курсировать по линии.

О чем он думал в эти минуты? Как ни странно, в его мозгу не находилось места ни для каких других мыслей, кроме забот о сохранности провода. В проводе сейчас было сосредоточено все существо солдата, гражданина, мужа и отца. Будет функционировать связь, все будет хорошо, порвется, всем будет плохо.

Он продолжал ползать. Так же как Ипатов, был ранен. Так же как он, ругал про себя немцев. Наконец, так же как друг, стал вспоминать свою деревню и семью. Дважды проползал мимо мертвого Ипатова. Останавливался на миг, собирался с силами и снова полз.

При очередном обрыве он опять зубами очищал концы провода. Хотел соединить их и не успел. Осколок ткнулся в грудь. У него во рту был один конец провода. Почувствовав, что силы покидают, он взял в рот второй конец и, стиснув оба мертвой хваткой, вытянулся на снегу.

Мертвых связистов вытаскивал с поля боя парторг Некрасов. Он нес их, взяв одного в правую, другого в левую руку, высокий, сильный, непокоренный мститель. Он шел во весь рост, презирая разрывы немецких снарядов и, когда вступил с трупами в сарай, коротко и тихо бросил:

— Всем дивизионом залп за связистов — героев Ипатова и Максимова!

Ты будешь жить, майор



Вот так умирали солдаты. Молча, без вздохов и возгласов, зажав в кулак страдания и ненависть. Я опять в этот день много думал, что же все-таки представляет из себя героизм на войне. Вот ушли из жизни скромные и трудолюбивые крестьяне-удмурты, одетые в шинели. Три с половиной года, изо дня в день, не зная устали и покоя, люди честно выполняли свой долг. Особо никуда не рвались, не были ни богатырями, ни храбрецами, но от положенного дела никогда не отказывались. Раз приказ — будет зараз, как говорил один из них, старший, более рассудительный и осторожный. И он выполнил последний приказ без страха, как выполнял много раз до этого. Может быть, об этом будет написано в политдонесении заместителя командира дивизиона или полка: «в боях за село Пампали погибли такого-то числа такие-то связисты-коммунисты». А может быть, не будет сказано ни слова, потому что никто не видел, как работали в ту ночь эти связисты и можно ли их работу считать героической. Просто-напросто старшина снимет их с довольствия, писарь вычеркнет из списков, пошлет по домашнему адресу стандартную похоронную и делу конец. А мне эти люди всегда будут казаться великими и бессмертными, потому что я видел, как они любили жизнь и ради нее шли на все.

Хоронили Ипатова и Максимова на рассвете, когда немного умолкла ночная канонада. Пришел проститься с солдатами, которых он хорошо знал, майор Коровин. Парторг Некрасов произнес надгробную речь. Товарищи дали в память о боевых друзьях очередь из автоматов. И снова началась на переднем крае обычная суетня, официально именуемая боями местного значения, а на солдатском языке — дать перцу фрицу.

Растревоженные ночным налетом немцы с утра начали поливать наши боевые порядки усиленным артиллерийским и минометным огнем. Прилетели однажды на бомбежку самолеты, но увидев, должно быть, что кругом лес, больше появляться не сочли нужным.

А наши пока помалкивали. Вели разведку, подвозили снаряды, окапывались. Село выглядело днем вымершим. Редко-редко покажется в траншее или за избой голова фрица. Но и в этой обстановке наш всевидящий Семакин засек выбежавшую из одного подвала маленькую собачку. Она повертелась возле полуразрушенного дома, проскользнула в следующий подвал, появилась опять и скрылась у своих хозяев.

— Штаб тут, товарищ майор, — высказал свои предположения разведчик командиру дивизиона.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Поздеев. — Наблюдай.

Он опять был верен себе, майор Григорий Андреевич Поздеев. Ночью вмешался в разгром танков и автомашин, не сомкнул ни на минуту глаз, а с утра, сполоснув лицо холодной водой, опять бодрствовал у стереотрубы. Надо же, черт возьми, забрать у немца эти Пампали, загнать его подальше в лес, чтобы потом вытурить и оттуда, гнать и гнать до самого моря.

За Пампали воевали дня четыре. Раза два поднималась в атаку пехота, но без успеха. У немцев сохранилось все-таки несколько танков, и как только из траншеи вылезали наши, те тут же пускали навстречу свои «тигры».

Бои превращались в игру кошки-мышки. Надо было с этим кончать. Ни к чему доброму такая затяжка привести не могла. Что-то следовало придумать.

Мысль подал майор Поздеев. Обыкновенную, собственно, мысль, выношенную опытом прошлых боев. Он предложил подтянуть пушки ближе к переднему краю, некоторые замаскировать на прямую наводку. И главное, корректировать огонь не с земли, а с дерева, с высокой сосны, с которой село было видно как на ладони.

— Так тебя же, как глухаря, снимут в первую минуту, — усомнился в замысле командир полка.

— Почему? — не согласился Поздеев. — У меня будет защитой ствол.

— А если снесут снарядом всю сосну?

— Вместе с ней полечу на землю и все.

— Ну давай, пробуй.

— А вы поддерживайте.

И вот опять началась долбежка Пампалей. Ах, как это замечательно — управлять огнем пушек с дерева. Дал залп и в точку. Второй — еще в точку. Ясно видно, какой недолет и перелет, куда и как перебегают немцы, что и откуда подтягивают. Вот где надо сооружать все наблюдательные пункты артиллерийских дивизионов, если бы везде на переднем крае росли сосны и тополя.

Командир полка не обманул и помог огоньком других дивизионов. Кажется, подготовилась к атаке после артиллерийского налета и пехота. Налет должен был вот-вот кончиться. Но уж очень большое оживление началось на улицах Пампалей, жалко прекращать огонь. Поздеев попросил еще десять минут для поражения вновь обнаруженных важных целей. Командир полка разрешил.

Счастье боя! Что это такое? Можно ли наслаждаться разрушениями и смертью, творимыми твоими руками и твоим разумом? Оказывается, можно. Нет, ты не становишься в эту минуту варваром, наоборот, в тебе просыпается повышенная привязанность к своей поруганной земле и тебе хочется бить и бить врага не переставая. Это чувство становится особенно жгучим, когда бой развертывается успешно и ты видишь результаты своих стараний.

Так было и сейчас. Огонь дивизиона, наверное, никогда не был столь прицельным, как сегодня. Лицо Поздеева сияло. Вот когда его работа на войне была в полном смысле творчеством и соприкасалась с наукой. Он на какой-то миг даже подумал, что стоит на кафедре и читает курс полевой артиллерии в военной академии.

А пушки били и били. Их огнем заинтересовался генерал Кудрявцев.

— Кто работает? — спросил он командира полка.

— Майор Поздеев.

— Передайте ему мою благодарность.

Благодарность генерала Поздеев получил уже, когда пехота поднялась в атаку. Он коротко бросил в трубку «спасибо» и, разгоряченный всем происшедшим и происходящим, ловко спрыгнул с дерева и приказал гнать пушку следом за солдатами.

Он и сам, как мальчишка, побежал рядом с орудийным расчетом. Зачем? Его ли это дело? Эти вопросы в те минуты его не занимали, надо было во что бы то ни стало выкинуть немцев из Пампалей. После стольких трудов его дивизиона было бы преступлением не отбить село. В нем говорила профессиональная гордость военного и ученого, гражданина и коммуниста. На кой же черт тогда было израсходовано столько снарядов, поражено столько целей, если и после этого отсиживаться в лесу.

И он бежал, подбадривал бойцов, зорко всматриваясь вперед. Начали оживать то тут, то там пулеметы. Им отвечали наши. Пока не страшно. Подождем дичи покрупнее. Вперед и вперед.

И вот одна солидная дичь появилась. Опять сохранился-таки танк. Лупили, лупили их и не долупили. За танком, как полагается, автоматчики. Все так же, как давно под Карабановом и Михалями.

Воспоминания подхлестнули Поздеева. Перед глазами на какое-то время встали образы погибших товарищей. Это еще больше подтянуло майора. Он приказал развернуть пушку, сам встал за наводчика и всадил бронебойным в башню танка.

Танк покачнулся, но не остановился.

— Ах, так! — вскипел Поздеев.

Он приказал оттянуть пушку вправо и выпустил второй снаряд по гусенице. Танк задрожал, как в судороге.

Поздеев дал шрапнелью по немецким автоматчикам. Все это происходило одновременно с наступлением пехоты, в ее боевых порядках.

Разгром танкового экипажа и автоматчиков на какие-то минуты расчистил путь атакующим. Они приближались к Пампалям с трех сторон.

— Товарищ майор, отстаньте немного, — попросил командир орудия Николай Воронцов.

— Почему вы меня гоните? — обиделся Поздеев. — Сейчас войдем в село.

— Мы без вас, — попросил командира дивизиона Семакин.

— Нет, нет, Николай Иванович, давайте вместе, — стоял на своем майор.

И он продолжал бежать, возбужденный, молодой, красивый. В распахнутой шинели, в новенькой, только что полученной шапке-ушанке, в аккуратных яловых сапогах, с полевым биноклем, повешенным на шею.

— Товарищ майор, отойдите...

— Григорий Андреевич, просим вас... А он свое:

— Давайте быстрее, товарищи. Еще немного, еще триста шагов.

Отчего он упал, как подкошенный, сразу никто не понял. Упал, ударившись затылком о лафет. Потом скатился на землю, не проронив ни слова.

Первым склонился над командиром разведчик Семакин. Он всмотрелся в лицо и увидел на лбу маленькую кровяную точечку.

— Снайпер! — крикнул он обступившим солдатам. — Пушку вправо, по крыше хутора.

Все расступились немедленно. Отбежал от мертвого майора и разведчик Семакин. Поздеев остался лежать на снегу один. И опять пошла работать пушка. С яростью, остервенением, с плачущими сильными солдатами.

— Огонь по фашистским убийцам!

— Смерть душегубам!

— За майора Поздеева!

А за пушкой, не в силах совладать с приливом бьющей через край ненависти, пошли артиллеристы на штурм Пампалей вместе с пехотинцами. Как бывало под Сычевкой. в Великих Луках, под Невелем, Клайпедой. И долго стояло в морозном воздухе грозное и мстительное:

— За майора Поздеева!

— Ты будешь жить, майор!

Долгожданная победа. Мое повествование подходит к концу. Много грустных историй пришлось рассказать. Чем можно было успокоиться тогда?

Конечно, все мы знали, что гитлеровская Германия находится на краю пропасти. Пала Варшава. Бои у Кенигсберга. С каждым днем сжимается кольцо вокруг восточно-прусской группировки немцев. В Ялте открылась конференция руководителей трех союзных держав.

Все это было так. Наше сознание было спокойно, но сердца усмирить мы не могли.

Майора Поздеева хоронил весь полк в уже отбитых Пампалях. Над гробом выступили командир дивизии, начальник политотдела, командир полка, солдаты-земляки. И еще сочли нужным сказать свое слово бойцы его дивизиона украинец Карпенко, белорус Пацай, узбек Каримов, казах Макибаев, чуваш Григорьев. Офицера-удмурта провожала в последний путь вся многонациональная дивизия.

Тяжелой была та минута прощания, оружейного и пушечного салюта. Кажется, тяжелее всех минут, какие пришлось пережить за долгие годы войны. Если в начале страшного лихолетья мы относились к смерти своих товарищей как к неизбежности, то теперь, перед победой, она представлялась нам обидным анахронизмом, никак не вяжущимся с происходящими событиями.

И все-таки смерть не отцеплялась от нас. Она вырывала из наших рядов как совсем молодых, безусых солдат, только что одевших шинели, так и закаленных и умудренных годами воинов. Потери тех и других разрывали наши сердца и звали к мщению.

Наступил новый, сорок пятый год, как все понимали теперь, последний год войны. Конца ее ждали с нетерпением. И нет, не береглись, не выжидали, когда загонят в гроб фашизм другие, а с небывалым остервенением и безудержностью сами шли на последние приступы.

После Пампалей дивизии пришлось вести еще несколько открытых боев. Занимая оборону в самых гиблых местах, в непроходимых и непроезжих лесах и болотах, полки перестреливались с немцами, изредка сшибали их с опушек и полянок, брали языков и так ждали, когда соседи, находящиеся на оперативно важных направлениях, погонят врага маршем к морю.

Но он, надменный безумец, держался за каждый клочок прибалтийской земли. По-прежнему шли и шли транспорты в Клайпеду и Либаву.

— Для чего это вы делаете? — спрашивали мы пленных немцев.

— Приказ фюрера, — следовал пустой ответ.

— Но ваш фюрер на краю могилы. Наши подходят к Берлину.

— Фюрер верит в бога.

— Но бог его не спасает.

— Если погибнет Германия, мы останемся в Пруссии.

Вот и попробуй с такими договориться. Они надеются, что после гибели фашизма в Германии Гитлер сможет еще сохранить свои корни в Восточной Пруссии. Потому и держатся за нее, вцепившись зубами.

Это нас и смешило и злило. Наши солдаты заимели моду чуть ли не каждой ротой доставать языков и через них прощупывать, так сказать, моральный дух немецкой армии. Разыгрывались грустные и трагические истории.

Я встречался с немногими своими, земляками и вспоминал годы войны. Какими были мы под Сычевкой, Великими Луками, Невелем, Полоцком, в летнем походе сорок четвертого года — какими стали сейчас, перед близкой победой.

— Да, испытали мы много тяжелого, — хмурясь, делился своими мыслями старшина Александр Прокопьевич Лекомцев. — Оставили на поле боя друзей и товарищей. И все-таки мы выходим из войны более сильными, чем входили в нее. Теперь трудиться и трудиться до седьмого пота на фронте мирного труда, за двоих и троих, за всех сложивших головы, растить их детей, заботиться об их вдовах.

— По-твоему выходит, Прокопьевич, что вроде и война кончилась.

— Можно сказать, что кончилась. Я уже написал домой, чтобы ждали к посевной.

— А если немецкий снайпер...

— Все равно не перебьет всех. Кишка тонка.

Солдату-крестьянину так же, как солдату-рабочему, не терпелось сменить автомат на топор и молот. Он уже смотрел дальше, думал о завтрашней судьбе вызволенной из-под фашизма Родины.

Я разговаривал с Николаем Кузьмичом Козловым, Владимиром Ильичом Захаровым, Николаем Афанасьевичем Воронцовым, Василием Лаврентьевичем Корепановым, Николаем Ивановичем Семакиным, Петром Федоровичем Наговицыным, Иваном Максимовичем Бахтиным и со всеми оставшимися в живых земляками и набирался во встречах с ними живительных соков. Несмотря на все невзгоды, народ оставался непреклонным и непобежденным. Продолжала расти и здравствовать и моя родная Удмуртия.

А меж тем уже пришел апрель. Взят, наконец, штурмом оплот Восточной Пруссии, город-крепость Кенигсберг. Советские войска стремительно приближаются к Берлину. Вот уже он окружен. Зверь загнан в клетку.

А на Курляндском пятачке еще двести тысяч недобитых гитлеровцев.

— Вот стервы, — сокрушался мой земляк Володя Захаров. — Бомбу бы, что ли, на них скинуть такую, чтобы от одного удара осталось мокрое место.

— Еще не изобрели такой, Володя.

— А надо бы. Для мира, а не для войны. Для охраны вечного мира на земле.

— Вот, может быть, после этой войны.

— Я верю, что такая бомба будет.

На переднем крае разгораются частые стычки. Не терпится артиллеристам — война кончается, а у них остаются снаряды. Зачем беречь. И не берегут, лупят днем и ночью.

— Что там еще за перестрелка? — поинтересуется генерал у командира 1190 полка подполковника Кусяка.

— Поздеевский дивизион, товарищ комдив.

— Все не может успокоиться?

— Не может.

— И то верно, пусть не успокаивается. Только ведите огонь с толком.

— Стараемся, товарищ генерал.

А толк один — истребить как можно больше фрицев, утолить хоть напоследок жажду мести. И передний край мстит, жестоко, вдохновенно, забивая последний кол в гроб подыхающего врага.

Бои идут уже в самом Берлине. Взято семьдесят тысяч пленных. Гитлер и Геббельс покончили с собой. Вот-вот конец войне.

Накал чувств на предельной точке. Волнуются солдаты.

— А что же мы? В Берлине такие дела, а мы сидим в обороне.

— Товарищ генерал, давайте наступать.

Небывалое дело: солдаты чуть ли не требуют от командира дивизии. И он не сердится, не возмущается, старый солдат и старый коммунист. Он прекрасно понимает своих подчиненных и благодарит их за то, что требуют от него боя.

В такие часы невозможно сдерживать учащенные удары сердца. И не надо сдерживать, не надо притворяться равнодушным, что тебя будто не касаются берлинские события. Касаются. Тревожат. Будоражат кровь, зовут к последним схваткам.

Ах, вы говорите, что будут потери. Вам хочется во что бы то ни стало выжить, но зачем же для этого прятать голову в щель? Разве не хочется остаться стоять на земле тем ребятам, что водружают под ураганным огнем красные советские флаги над столицей гитлеровской [297] Германии? Хочется, очень хочется. Но они знают, что жизнь можно только завоевать, а не вымолить. И они воюют, в последний час перед долгожданной победой, складывая свои головы ради того, чтобы остались жить другие.

Наступать было приказано и нашей дивизии. Седьмого и восьмого мая полки вели жестокие бои. В Прибалтику пришла весна, солнечная, погожая. Деревья покрылись нежными листочками. Но это не трогало сейчас наших солдат.

Все жили боями. Не спали, не отдыхали, не ели, тонули в болотах и речках, ползали по сырой, еще не нагретой земле с единственным желанием, с одним порывом: помочь товарищам в Берлине, принести свою последнюю лепту на алтарь общей победы.

Тут и там раздавались возбужденные голоса бывалых воинов, коммунистов и комсомольцев:

— Вперед! За победу!

— Добьем курляндского фрица!

— Смерть фашизму!

И солдаты шли, презирая все преграды. И падали под нашими ударами хутора и местечки. И не брали мы пленных, потому что они не сдавались до крайней минуты.

Это был последний, все воплотивший в себя порыв. Совсем не лубочными ухарями-героями выглядели в те дни наши солдаты. Они были грязные и небритые, чертовски усталые и голодные. Но они были зато несказанно счастливые, переполнены таким богатством чувств, какое испытывает разве ребенок, сделавший свой первый шаг в жизни.

Бои шли и в ночь на девятое. Все ждали важных известий, должных вот-вот последовать из Москвы. А до этого каждый стремился еще заколоть хотя бы пару фрицев. Сердобольная душа говорила в тиши: а зачем колоть, война идет последние минуты, давайте лучше брататься с немцами.

Давайте. Мы не против. Пусть выносят белые флаги. Но они же не делают этого. Они яростно сопротивляются. Они поджигают хутора. Они расстреливают напоследок наших военнопленных. Увозят к морю мирных жителей. Так как же с ними после этого церемониться.

Смерть за смерть. Беспощадная месть. Вперед и вперед. Я увидел бледного и осунувшегося Степана Алексеевича Некрасова.

— Что с вами, товарищ майор?

— Все в порядке. Иду договариваться о снарядах.

— Так, наверное, не нужно больше?

— Надо. Хоть на час, а надо.

И он ушел в темень майской ночи разыскивать начальника артснабжения Попова, чтобы получить для своего полка еще сотню-другую снарядов для последних ударов по гитлеровским фанатикам.

Но поздно ночью Москва передала долгожданное: о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии и установлении Дня Победы. У землянок политотдела и редакции дивизионной газеты выстроились конные и пешие нарочные. Им объясняли коротко:

— Капитуляция Германии. Конец войны. Сегодня, девятого мая, праздник Победы. Подробности утром в газете.

Нарочные мчались обратно в полки и батальоны, передавали услышанное и опять возвращались, теперь уже за газетой. А она, маленький листочек, только еще рождалась в отбитой вечером лесной землянке. У наборщиков от радости дрожали руки. В соседних землянках при коптилках писали свои вдохновенные стихи и статьи наши военные журналисты.

В три утра первые экземпляры газеты были готовы. Их из-под машины, пахнущие краской, забирали нарочные и стрелой уносились по лесным тропинкам к передовой.

Никто не спал в эту ночь. Весь фронт, вся страна, весь мир жили известиями из Москвы и Берлина. О них не могли не знать и немцы, запрятанные в курляндском мешке.

И вот с рассветом наши солдаты замерли в ожидании: поднимут или не поднимут белые флаги по ту сторону переднего края. Прошло пять минут, пятнадцать, полчаса, час. Уже из-за деревьев начали пробиваться солнечные лучи. А на передке тишина.

— Смотри, что делают, — .удивлялся Николай Иванович Семакин. — Смотри, какие гордые.

— Ждут приглашения.

— Когда принесем условия капитуляции на блюдечке.

Вскипел, потеряв всякое терпение, майор Коровин. Позвонил генералу:

— Они и не думают сдаваться, товарищ комдив.

— Подождем еще немного.

— Нечего ждать. Мы открываем огонь.

Заместитель командира полка, наверное, первый раз за войну не послушался старшего начальника. Артиллеристы обрушили на передний край немцев шквал смертоносного огня. Их дружно поддержали прибывшие ночью «катюши».

— Вот, так-то оно лучше, — заключил Володя Харов. — А то френди-бренди, кто мы. Сейчас начнут вылезать, как крысы.

И в самом деле. Не успел Володя закончить свое последнее фронтовое выступление, как тут и там на стороне немцев замелькали белые и серые тряпки, поднятые на палки и шесты. Из траншей, из-за хуторских строений, из леса начали вылезать помятые, грязные, звереобразные фигуры и, становясь в нестройные ряды, делали робкие шаги в нашу сторону.

Мы молча наблюдали. Было странное и непонятное состояние. Неужели с этого начинается конец войны? Неужели это победа?

Но тут начали раздаваться голоса наших солдат:

— Давай, давай, фриц, смелее.

— Складывай свои автоматы и барахло.

— Да только не порть воздух, едрена-матрена.

Потом пошли сами навстречу пленным. Бесцеремонно снимали с них оружие, каски, вещмешки, ремни. И опять приговаривали:

— Экие барышни-сударышни, привыкли, елки-палки, ездить на чужом горбу.

— Пошевеливайся.

— Становись! А немцы свое:

— Гитлер капут.

— Криг капут. Им в ответ:

— Теперь «капут», а раньше «хайль».

— Когда прижали к стенке, так наклали в штаны.

— А ну, едрена-матрена, не отравлять советский воздух.

Приехал генерал Кудрявцев. Немцы вытянулись в струнку. Комдив обошел строй серых измызганных людей, молча осмотрел трофеи и обратился к своим:

— Вести пленение без оскорблений. Будьте до конца достойны гордого звания советского воина.

Тут подал голос молодой озорноватый солдат:

— Их надо в речке искупать, от них дерьмом пахнет.

Кругом грохнул смех. Улыбнулся и генерал.

— Подождут до лагеря военнопленных.

Солдат опять подал голос:

— Пока сдаются сошки, а щуки не показываются.

— Скоро покажутся.

И опять, как бы в подтверждение последних слов, наши подвели к командиру дивизии первого пленного немецкого генерала. Он был стар и плюгав, но в полной форме и с наградами. Увидев советского генерала, может быть, первого в жизни, щелкнул каблуками и вытянулся по стойке смирно. Наш комдив не придал этому значения и приказал своим офицерам:

— Ведите!

А утро уже благоухало всеми прелестями весны. В воздухе появились веселые «илы» и «яки». Они махали над нами крыльями, делали фигуры высшего пилотажа, приветствуя победителей. Им начали радостно кричать, задрав головы, наши солдаты. Кто-то пальнул одну-другую ракету. За ними взвились в нежное голубое небо десятки разноцветных огней. И только тут, впервые за эти последние полчаса, всех объяло единое чувство восторга, хранившееся в тайниках души, зревшее долгие годы и, наконец, вызревшее и выплеснувшееся наружу.

Кругом раздалось мощное «ура!», затрещали очереди из автоматов. Солдаты начали обнимать друг друга, многие плакали слезами радости. И все это на глазах притихших и пораженных немцев, которые, может быть, только сейчас начинали понимать, в какую авантюру затянул их бесноватый ефрейтор.

Солдат поздравил с праздником победы генерал Кудрявцев и еще раз предупредил:

— Товарищи, без инцидентов. Дорожите до последних минут честью советского воина. С великой победой вас, боевые друзья.

И поплелись мимо нас колонна за колонной пленные немецкие солдаты. Их сопровождали, полные достоинства, наши ребята. Они где-то уже успели умыться, немного почиститься, лихо задрали набекрень пилотки и, оглядываясь на пленных, довольные, покрикивали:

— Равняйсь! Не путать ряды.

Мимо меня прошли земляки: двое Лекомцевых, Семакин, Воронцов, Наговицын, Захаров, Лебедев и многие другие.

— Поехали, — крикнул и подмигнул мне Володя Захаров. — Теперь недалеко и до Удмуртии.

Да, недалеко до Удмуртии, которая не только посылала свои полки на фронт, но и была кузницей оружия и родным домом для эвакуированных, подумал и я. А какой был долгий, тяжелый и страшный путь к сегодняшнему. Пусть же он никогда больше не повторится. У нас много иных путей, добрых и светлых, по которым мы пойдем, счастливые и гордые, утверждать на земле мир и дружбу, свободу и братство.

Вечная почесть героям, павшим за независимость нашей Родины.


Создано : 01/08/2004 @ 21:06
Обновлено : 01/08/2004 @ 21:55
Категория : Военная археология
Страница просмотрена 2456 раз

Предпросмотр печатиПредпросмотр печати

  

Версия для печатиВерсия для печати

trans

Комментарии:

Добавить комментарий [ Добавить комментарий ]


Пока комментариев нет.
Вы первым можете добавить комментарий!


Опрос

Как родные относятся к вашему хобби?

Положительно

Отрицательно

Занимаемся вместе!

Результаты

trans


Обратная связь

Здесь вы можете написать письмо администрации сайта на адрес baltstroj@baltstroj.lv


trans


Избранное

Добавить сайт
в Избранное?

trans


Поиск

trans

trans


Рассылка

Чтобы получать новости о предстоящих мероприятиях общественной организации «Ordenis», подпишитесь на наш информационный бюллетень

Подписаться

Отказаться


Подписчиков : 2913

trans


Карты Латвии

У нас вы можете приобрести карты Латвии в электронном виде

trans


Почтовая форма

Вы можете отослать любому адресату
письмо прямо с нашего сайта!

trans


Календарь

23/10/2017

Пн Вт Ср Ч Пт Сб Вс
            1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31


Погода для поиска

ФОБОС: погода в г. Рига


Находка дня

Нажмите, чтобы увеличить
Увеличить

trans

trans

Наверх

trans

Благодарим за предоставленный хостинг фирму "Optum Riga"



Рейтинг военных ресурсов Экстремальный портал VVV.RU Клуб Нумизмат | TOP 100 Top.LV
Лучшие сайты для коллекционеров Rambler's Top100
trans

Site running with GuppY v3.0p3 - GNU Public License - © 2002-2004